В ожидании шторма - Эмбер Келли

Мейтленд Шторм вернулась с объезда границ, когда отец уже ждал её на крыльце — и не один. Рядом стоял мужчина в туфлях, которые на ранчо выглядели как насмешка, с улыбкой человека, привыкшего получать желаемое. Кейсон Гэллоуэй, новый управляющий соседнего «Айронхорса», протянул руку, а Мэтти пожала её с тем же отвращением, с каким хватает гадюку за хвост. Она слышала фамилию Ладлоу и знала, чем пахнет чужая земля, когда её разглядывают как лёгкую добычу. Гэллоуэй говорил о добрососедстве, но его глаза оценивали заборы, пастбища, расстояние до реки — всё то, что Штормы копали, сеяли и охраняли четыре поколения. Мэтти отпустила его руку раньше, чем вежливость позволяла, и повела Луну в конюшню, ощущая его взгляд между лопаток до самой двери. Она выросла в том доме, где ужин начинается ровно в семь, где бабушка стучит ложкой по столу, прекращая ссоры сестёр, где пустой стул младшей Харли напоминает о том, что семья разъехалась, а ранчо остаётся. Мэтти взяла на себя управление в пятнадцать, когда мать упала с лошади и не поднялась, и с тех пор она тащит всё: бухгалтерию, ремонт водяных насосов, увольнение рабочих, которых нечем платить. Она не умеет делегировать — слово «делегировать» для неё пустой звук, потому что отпустить поводья значит увидеть, как забор рухнет, как банк заберёт землю, как прапрадедовское наследие превратится в пыль. Гэллоуэй с его техасской уверенностью и взглядом, который задерживается на секунду дольше положенного, видит в ней управляющую, может быть, врага, может быть, женщину. Мэтти видит в нём угрозу, одетую в дорогую рубашку, и ненавидит то, как он произносит её имя, словно пробует на вкус. Кейсон привёз с собой пепел отца в сосновой шкатулке и обещание Холланду выкупить четыреста гектаров. Но он также принёс память о том, как земля пахнет после дождя, и непрошеное желание доказать, что можно строить, а не только забирать. Мэтти не знает о шкатулке в его грузовике и о том, что он звонит матери каждую неделю, убеждая её продать ферму. Она знает только, что он смотрит на её ранчо так, будто уже представляет арены и стартовые ворота, и что в кафе, когда он уселся рядом без приглашения, его колено чуть коснулось её стула. Мэтти отодвинулась, но не ушла. Потому что Гэллоуэй сказал, что верит ей — верит, что она никогда не продаст землю, — и в его голосе не было лести, а только узнавание, словно он тоже тащит за собой что-то, от чего не может оторваться. Штормы не продают. Но Штормы и не доверяют, и Мэтти уже чувствует, как эта граница — между тем, кем она должна быть, и тем, кем она становится, когда он смотрит на неё — начинает трещать там, где раньше держалась крепче заборных столбов.